Хранители прошлого: как реставраторы сберегают культурное наследие

Реставрация — это не ремонт: здесь не стремятся скрыть следы времени, а, напротив, бережно фиксируют и документируют любое вмешательство. Задача — не починить вещь, а сохранить ее историческую ценность. Но каждый материал диктует свои условия. В рубрике «Культура в лицах» рассказываем про трех реставраторов, которые работают с бумагой, деревом и холстом.

«Климат — наш враг и учитель»: в Якутске спасают сгоревшие и утонувшие артефакты

На Крайнем Севере, где суровый климат сам по себе становится испытанием для любого предмета, работа реставратора — это не просто ремесло, а акт сопротивления времени. В Региональном центре реставрации и консервации при Национальной библиотеке Республики Саха (Якутия) восстанавливают документы, книги, рукописи — носители исторической памяти. Художник‑реставратор Милена Саввинова рассказала, как оживить страницы, пережившие десятилетия, и почему каждый лист — это часть большого разговора поколений.

«Климат — наш главный “враг” и одновременно учитель», — говорит Милена. У нее под рукой не только краски и кисти, но и гигрометр. Зимой влажность в помещениях падает до 15-20%, старая бумага пересыхает, становится ломкой. Прежде чем взять ее в руки, проводят акклиматизацию, иногда очень медленно увлажняют, чтобы вернуть эластичность. Подготовка порой отнимает больше времени, чем собственно реставрация.

Карта со дна Лены

Сегодня на реставрационном столе — маршрутная карта 1942–1943 годов по направлению Якутск–Киренск. После крушения самолета она более 40 лет пролежала на дне реки Лены. Состояние аварийное, множественные утраты. Но на уцелевших фрагментах сохранились карандашные пометки летчиков, которыми они отмечали маршрут. Их надо любой ценой сохранить.

«Это и есть суть профессии: дать возможность будущему поколению услышать прошлое», — отмечает Саввинова.

Параллельно в работе — подшивка из 50 номеров газеты «Якутский край» 1907 года. Первое издание республики, в котором появились страницы на якутском языке. Казалось бы, если информацию можно оцифровать, то бумагу можно «отпустить». Но без реставрации многие хрупкие документы даже не получат шанса быть отсканированными.

«Оцифровка возможна только тогда, когда оригинал достаточно стабилен, чтобы его можно было безопасно сканировать, не разрушая дальше», — поясняет Милена.

К тому же цифровые файлы тоже «умирают»: форматы устаревают, носители выходят из строя, данные теряются. В то время как бумажный документ в подходящих условиях может жить столетиями. «Реставрация бумаги — это, по сути, создание “распределенной системы резервного копирования” человеческой памяти, — убеждена наша собеседница. — Цифровое — цифровому, физическое — физическому. Только на двух ногах можно стоять устойчиво».

Предоставлено героем материала

Дорога домой

Милена окончила Санкт-Петербургскую государственную художественно-промышленную академию им. А.Л. Штиглица, направление — реставрация произведений монументальной живописи. В 2024-м, еще во время учебы, из любопытства решила поискать вакансии реставратора в музеях и галереях Якутска. Прочла новость об открытии Центра реставрации и консервации на базе Национальной библиотеки. А после защиты диплома, вернувшись из Петербурга, пришла туда на собеседование — и ее сразу приняли. 

Ее труд чем‑то похож на работу переплетчика: в обоих случаях приходится скреплять, подшивать и укреплять детали. Но суть разная.

«В обычной мастерской цель — чтобы книга снова закрывалась и выглядела прилично. В реставрации цель — сохранить историческую и культурную ценность объекта в том виде, в котором оно есть, – рассказывает собеседница. — Мы не маскируем утраты “в ноль”, а документируем и восполняем их так, чтобы можно было отличить авторский материал от реставрационного».

Обратимость необходима, чтобы будущие специалисты могли снять поздние наслоения и добраться до подлинника: наука и технологии развиваются, и то, что сегодня кажется лучшим методом, завтра могут признать устаревшим. Если работа необратима, исправить ошибку или применить новую методику уже не получится, а это риск для памятника. Поэтому реставраторы подбирают материалы, которые при необходимости можно удалить без вреда для оригинала: специальные клеи, бумагу, которая по волокну и фактуре максимально близка к подлиннику.

Каждый шаг фиксируется: фото до, во время и после реставрации, описание материалов и хода работ, протоколы исследований. 

Реставрация находится на стыке искусства, науки и ремесла, убеждена Милена. Профессионал должен быть и художником, и химиком, и историком, и технологом.

«Художественные навыки нужны, чтобы делать тонирование с подбором оттенка. Знание химии — чтобы понимать, как ведут себя материалы, какие растворители безопасны, как стареют клеи и лаки. История и искусствоведение — чтобы отличать авторский слой от поздних вмешательств, понимать контекст создания объекта. Технологическое мышление — чтобы выбирать правильную последовательность действий и не навредить».

Кроме того, важны терпение, усидчивость, внимательность и умение работать с мелкими деталями — ведь часто приходится оперировать на уровне долей миллиметра. 

Первым объектом Саввиновой стала книжка начала прошлого века: тетрадка выпадала из переплета, на обложке утрачены фрагменты: видно, что ей активно пользовались. Оглядываясь, Милена видит, что где-то можно было сделать лучше. Но тот объект преподал ей урок: реставратор может ошибаться, поэтому нужно благоговеть перед каждым решением. Сейчас книга хранится в хранилище Центра, аккуратно уложенная в бескислотный контейнер.

Интерес не замыкается на Якутии. С коллегами из Азербайджана Милена обменивается опытом по реставрации кожи и переплетов. Кожа стареет по-разному в якутском экстремальном холоде и в азербайджанской влажной жаре. Технические нюансы — какой дубитель использовать, не откажет ли метод укрепления при низких температурах — решают судьбу документа.

«Защита национального наследия как раз и требует открытого международного взгляда», — убеждена Милена.

Предоставлено героем материала

Куда идти учиться

В профессию сегодня ведут разные пути: среднее профессиональное образование по специальности «Реставрация» или профильный вуз. Затем — аттестация на категорию, которая и подтверждает, что специалисту можно доверить памятник старины.

«Главное — понимать, для чего ты это делаешь, и как можно больше практиковаться», — говорит Саввинова.

Тем, кто хочет пойти по ее стопам, Милена советует выбирать место, где действительно будет интересно работать и жить. Так, с 2025 года по аналогии с «Земским учителем» и «Земским доктором» запущена программа «Земский работник культуры». Специалист, который соглашается переехать в село, поселок городского типа или город с населением до 50 тыс. человек, получает единовременную выплату: 1 млн рублей в большинстве регионов и 2 млн на Дальнем Востоке, к которому относится Якутия. Условие простое: отработать в учреждении культуры не менее пяти лет.

Пригодятся такие качества, как самостоятельность, ответственность, умение работать с людьми и быстро адаптироваться. «В небольшом учреждении специалист часто закрывает разные задачи, поэтому гибкость становится преимуществом», — добавляет реставратор.

Где проходит этическая граница

Труднее всего в этой работе не склейка или тонирование, а верное решение. «Иногда приходится выбирать между “сохранить как есть” и “попытаться спасти”. Если чернила сильно разрушены, любое вмешательство может их повредить. Тогда мы выбираем консервацию, стабилизацию состояния без активного вмешательства», — говорит Милена Саввинова.

Эмоционально тяжелее всего признавать, что не все поддается спасению: бывают объекты, для которых любое действие лишь ускорит распад. Этически — помнить, что реставратор не владелец предмета, а временный хранитель. Его задача не переделать вещь под нынешний вкус, а передать ее дальше с максимально сохраненной исторической ценностью.

«Каждый документ, каждая книга — свидетельство того, кто мы есть, откуда пришли, какие ценности передавали друг другу. Культурное наследие — это не груз прошлого, а фундамент будущего», — убеждена собеседница нашего портала.

Суперсилой, которой хотелось бы обладать, девушка называет способность видеть первоначальный облик документа по разрозненным или утраченным фрагментам. Уметь восстанавливать утраченные линии и надписи на древней карте, просто приложив к ней ладонь.

Под вечер мастерская пустеет. Пора возвращаться к земным делам — дом, семья, ужин. Насколько стабильна эта профессия, дает ли уверенность в завтрашнем дне?

«Стабильна, но “перспектива” здесь измеряется иначе, — смеется Милена. — Это не профессия, которая приведет в списки богатейших. Но если для тебя важно, что твоя работа — сопротивление забвению, то каждый день имеет вес. Реставрация одного документа может занять недели и месяцы. Это в основном тихая и почти незаметная для многих работа, но когда ты бережно кладешь хрупкую газету в бескислотную папку, ты знаешь: теперь она продержится примерно еще несколько десятков лет. По прошествии времени кто-то откроет ее и увидит те же чернила 1907 года. Этот “долгий взгляд»”— редкая вещь в наше время».

Читайте по теме Люди призвания: почему молодые специалисты выбирают работу в сфере культуры 30 сентября 2026

«Дерево не растет без корней»: в Мордовии дают скульптурам Эрьзи второе дыхание

По‑испански «кебрачо» означает «ломающий топор». Скульптуры из этого дерева — а оно плотнее камня — «лечит» в Саранске художник‑реставратор деревянной скульптуры Алексей Курчавый. Для него суть работы — в предельной точности: любая ошибка здесь недопустима. В этом он находит особый драйв — сродни работе канатоходца, балансирующего между мигом и вечностью. 

В мастерской Мордовского республиканского музея им. Эрьзи пахнет старым деревом и растворителем. На столе лежит скульптура с «тяжелой судьбой», как выражаются в музее. Лак потемнел, красочный слой ослаб, под ним видны чужие вмешательства. Алексей берет лупу и первые часы ничего не трогает. Он пытается понять, как скульптуру делали, как она старела и что известно о похожих случаях.

«Ты как следователь восстанавливаешь историю вмешательств, как археолог, поднимаешь слой за слоем», — говорит Алексей Курчавый.

Рассматривает потемневший лак. Снять или не снять? Дотонировать утрату или оставить как есть? «Каждое решение можно оспорить, а слой, который ты снял, уже не вернешь», — поясняет специалист. Поэтому лак пробуют крошечными участками под лупой и микроскопом.

На таких пробах видна разница между ремонтом и реставрацией. Ремонт возвращает вещи функцию. Если у стула шатается ножка, можно поставить новую из любого современного материала, и стул снова служит. У музейного стула XVIII века сначала определяют породу дерева, способ обработки, клей, фактуру и тон. Дальше действует правило, которого ремонт не знает вовсе: каждый шаг должен поддаваться отмене. Если через сотню лет коллега решит, что примененный материал устарел, он должен удалить его, не повредив сам объект. 

Поэтому берут составы, которые растворяются без вреда для подлинника. В музейной практике это, например, лаки на основе даммарной смолы. Тонировку кладут так, чтобы она не проникала в авторскую краску, оставалась незаметной для зрителя, но отличимой от оригинала при исследовании.

Предоставлено героем материала

Команда и учитель, который молчит

Без химии не угадать, какой растворитель безопасен для красочного слоя. Без истории искусства не отличить авторский почерк от позднейшей правки. В сложных случаях работают командой. Один видит трещину, другой замечает проблему в покрытии. Спорят и советуются. В музее сложилась преемственность: первым реставратором Мордовии, получившим высшую квалификационную категорию, был Степан Коротков — и его знания переданы молодым.

Но главным учителем Алексей Курчавый называет сам предмет: «Он диктует правила. Быстрее, чем позволяет материал, дело не сделаешь».

В профессию Курчавый пришел кружным путем. Закончил Саранское художественное училище, в 2022 году — Мордовский государственный педагогический университет. Преподавал в художественной школе, увлекся печатной, а затем компьютерной графикой. Его всегда занимал технологический процесс рождения образа. В реставрационную мастерскую он попал случайно — и остался.

«Я влюбился, — признается наш собеседник. — В этой сфере я обнаружил синтез всего того, что мне дорого и интересно: искусство, технология, исследования, невероятное многоуровневое разнообразие задач, требующих большой вовлеченности и… не побоюсь этого слова — страсти».

В то же время Алексей занимается живописью и графикой, преподает, устраивает персональные выставки. Убежден, что реставратору необходимо оставаться созидателем — искренне любящим искусство, ищущим диалога с материалом.

Энтузиастам он советует несколько маршрутов. Классический ведет через художественное училище в профильный вуз, где готовят специалистов по станковой масляной живописи, темпере, графике, декоративно-прикладному искусству. Есть альтернатива — курсы, переподготовка. «Требуется постоянное обучение — я читаю, посещаю конференции, изучаю новые материалы и технологии, — говорит Курчавый. — Это не та профессия, где можно однажды научиться всему и не развиваться дальше».

Совет начинающим прост: пойти в любой местный музей и спросить, нужна ли помощь. Региональным музеям не хватает волонтеров, например для мониторинга условий хранения в фондах. «Не стоит сразу браться за сложные объекты, — рекомендует Алексей. — От человека требуются терпение, внимательность и честность: если не уверен в материале, остановись. И еще нужно любить историю, потому что без трепета перед старой вещью работать тяжело».

Тем, кому по душе деревянная скульптура, Курчавый предлагает посетить Саранск.

Предоставлено героем материала

Зачем хранить оригинал, если есть копия

В музее хранится больше двухсот работ Степана Эрьзи из дерева, камня и бетона. Самому скульптору в этом году исполнилось бы 150 лет. Для Эрьзи дерево было живой плотью, а Курчавый описывает свое отношение к нему сдержанно: трепет зрителя у реставратора быстро сменяется интересом исследователя, но за грань уважения к мастеру он не выходит. Задача — сохранить имеющееся и не привнести лишнего.

Бывают очень сложные случаи: некоторые вещи поступают в таком состоянии, что любое вмешательство ускорит гибель. Курчавый знает, что помог бы им, попади они к нему лет на двадцать раньше. «Лучшая реставрация та, которой удалось избежать, — говорит он. — Режимы хранения, профилактика и просвещение работают надежнее, чем героическое спасение».

К вечеру мастерская пустеет. Алексей выключает свет и задерживается у одной из работ.

«Дерево не растет без корней, — произносит мастер. — Страна, которая не помнит своего прошлого, не может двигаться вперед, она просто не понимает, откуда идет и куда. Культурное наследие — не набор пыльных экспонатов на полках. Это память, из которой народ черпает идентичность. А реставратор — связующее звено между эпохами. Мы передаем в будущее то, что было создано до нас».

Читайте по теме ДК вместо офиса: как принять участие в программе «Земский работник культуры» 10 сентября 2026

«Ты живешь дольше нас всех»: в Ульяновске учат картины достойно стареть

Рабочий день художника-реставратора Ольги Хныревой начинается, как в больнице — с обхода. Она трудится в Ульяновском областном художественном музее, который хранит крупнейшую в стране коллекцию Аркадия Пластова. Сейчас больше 20 его картин готовят к выставке в Национальном художественном музее Китая. «Дети на прогулке», «Костер в поле», «Мартовское солнце» — для многих знакомые с детства образы. И прежде чем зритель увидит их в зале, каждое полотно должно пройти проверку.

Инструменты скромные — лупа и фонарик: если посветить наискосок вдоль поверхности, картина выдает то, что не разглядеть при обычном свете. Где-то достаточно обеспыливания поверхности, где-то нужно укрепить красочный слой, где-то — разобраться с последствиями прежних реставраций. И только потом — упаковка, транспортировка, монтаж.

«Реставратор, как врач, должен спасать и лечить, — говорит Ольга. — Диагноз — это своего рода полное исследование состояния предмета. Мы проводим осмотр, фотофиксацию, исследуем красочный слой, грунт, основу, лак. Выясняем, что именно разрушается: не осыпается ли красочный слой, не прорван ли холст, не поражен ли он грибком или насекомыми? Без знаний биологии не обойтись».

Слово «ремонт» в разговоре не звучит. «Такого термина в музейной реставрации просто не существует», — поясняет Хнырева. Утраты нельзя маскировать под оригинал: там, где краска потеряна, делают тонировку, подбирая цвет так, чтобы картина не распадалась на куски, но след вмешательства остается заметным. Когда-нибудь другой исследователь под ультрафиолетом увидит границу между авторским письмом и тонировкой 2026 года. Эти следы — не дефект, а «честный архив».

Чем обычно картины «заболевают» по прошествии времени? «Проблемы в основном классические, — рассказывает Ольга. — Красочный слой начал отделяться от основы, как будто между кожей и мышцей попал воздух. Если не вмешаться, однажды при перемещении он отвалится целым куском. Но просто “приклеить обратно” нельзя — сначала нужно понять, какие пигменты и клеи использовались тогда, чем был соткан холст. Чем пользовался художник во время создания, тем и ты будешь работать, но с условием обратимости. Это не написание новой картины. Это помощь старой картине держаться самой».

Бывают и моменты, когда интуиция подсказывает: это лучше не трогать.

«Иногда под слоем поздней реставрации обнаруживаешь следы реставратора другого века, — вспоминает Хнырева. — По современным меркам он, возможно, “сделал неправильно” — использовал необратимые материалы или выбрал тон под потемневший и загрязненный лак. Но это решение уже стало частью истории картины. Убирать ли это? Мой ответ: иногда не трогать — смелее, чем тронуть».

Предоставлено героем материала

Календарь против лака и стол по нацпроекту

Выставка назначена, партнеры ждут, а укрепление красочного слоя идет со скоростью, которую задает сама картина. Первое правило реставратора: «медленнее — значит лучше». Но у музеев есть планы, выставки, сроки. Компромисс искать непросто.

«Это постоянное напряжение, не буду скрывать, — признается Ольга. — Но торопиться нельзя. Автор ничего нового уже не напишет. Шедевр единственен, и если мы допустим утрату из-за спешки — это невосполнимо. Поэтому мы работаем медленно, с лупой, с микроскопом, делаем пробные выкладки на микроучастках». 

Бывает, что подготовка — укрепление красочного слоя, утончение потемневшего лака слой за слоем — занимает больше времени, чем сама тонировка. Когда нужно утончить лак, его снимают послойно, и последний, тончайший, живописный авторский слой не трогают ни в коем случае. 

«Дедлайны дедлайнами, но предмет — всегда на первом месте», — настаивает мастер.

Музей получил по национальному проекту реставрационный стол с электроприводом, профессиональный свет и оптику: стол держит до 200 кг, и полотно можно развернуть к свету, не касаясь руками. Но суть не в оборудовании. «Стол не решит за тебя, утончать лак или нет. Оптика не подскажет, где авторский мазок, а где поздняя запись. Технологии дают точность и безопасность, но выбор — всегда за реставратором», — подчеркивает Хнырева.

Среди ее работ икона «Усекновение главы Иоанна Предтечи» 1812 года, которую вручили Симбирскому ополчению как благословение на защиту Отечества. Икона прошла заграничный поход, пережила пожар 1864 года, революцию, Гражданскую войну и попала в музей.

«Я понимала: передо мной не просто деревянная доска с масляной живописью, — говорит реставратор. — Это свидетель. И моя задача — убрать то, что время нанесло поверх, но не тронуть ни следа, который говорит о пути иконы».

Вне времени

Ольга окончила Ульяновское училище культуры по специальности «дизайнер». Потом поступила в академию Штиглица на факультет монументально-декоративного искусства, на специальность «Живопись и реставрация». Это шесть лет очного обучения.

«И вот тут начинается главное: подготовка реставратора кардинально отличается от подготовки художника-живописца, — делится наша собеседница. — Конечно, мы рисуем, пишем, изучаем композицию, но сверх того идет множество дисциплин. Мы изучаем химический состав красок, лаков, холстов, разбираем, как материалы стареют и разрушаются».

Будущие реставраторы стажировались в мастерских на реальных произведениях под руководством опытных специалистов, изучали произведения через копии в Эрмитаже и Русском музее, выезжали на реставрацию памятников в другие города.

«Сложно ли выучиться? — переспрашивает Ольга. — Академическую базу можно получить за годы обучения. А вот руки, глаз, чутье — это уже десятилетия практики. И она никогда не заканчивается». 

Молодым людям, которые хотят стать реставраторами, Ольга советует начать с честного разговора с собой. Реставрация — не романтика старинных мастерских, а кропотливый труд, где ошибка может стоить шедевра. Учиться можно в художественном училище, затем в вузе. Кроме академии Штиглица, реставраторов готовят в МГХПА им. Строганова, РГУ им. Косыгина, РГГУ, Санкт-Петербургской академии художеств. Программу «Земский работник культуры» называет хорошей мерой против кадрового дефицита в малых городах.

Главное — наставник и практика. «Книги дадут теорию. А руки — только через учителя».

Довод в пользу старого искусства Ольга тоже разбирает через практику: когда картины Пластова едут в Китай, там видят, что такое русская деревня, а сохраненная икона ополчения хранит память о людях, которые шли защищать Родину. «Уничтожь все это, и следующим поколениям не на что будет опереться», — убеждена Хнырева. Реставрация, по ее формуле, передается от человека к человеку: если прерывается цепочка мастеров, теряется не только объект, но и тот, кто мог научить следующего.

К концу дня работа замирает. Полотна Пластова, иконы, холсты разных эпох — все на своих местах. Завтра Ольга вернется, включит свет, возьмет лупу и продолжит. Если бы она могла сказать картине одну фразу, то произнесла бы: «Ты живешь дольше нас всех. Моя работа — не сделать тебя молодой, а позволить тебе продолжать стареть. Но стареть медленнее. И стареть достойно».

Вопросы нехватки кадров в сфере культуры в стране стоят весьма остро, поэтому их решению уделяется внимание на самом высоком государственном уровне. В декабре запланировано заседание Госсовета РФ под председательством Президента, которое будет посвящено сохранению историко-культурного наследия страны (в том числе объектов культурного наследия, фольклора, народных традиций, знаний, обычаев, народных художественных промыслов и др.). Отдельное внимание планируется уделить решению вопроса кадров для культуры.